Э.Г. Климов. Воспоминания о работе над фильмом «Агония» (конец 1980-х – начало 1990-х)

Был действительно, драматический момент… Я тогда еще не очень сознавал, что для людей опасность представляю.

Он упал, и пузыри уже пошли… изо рта… Отказался после этого случая сниматься. А мы главные-то сцены не сняли.

– Вы убийцы. И все.

Но потом Вадим Смоленский, доктор кардиолог его лечил. А мы заполняли паузы. Производство есть производство. Нудно выполнять план. Короче, метраж мы выдавали, что-то делали. Потом пришел момент, когда я Смоленского спросил, как мне дальше поступать.

Я понимал, что он травмирован, Леша Петренко. Человек у которого хоть раз болело сердце, живет с ощущением травмы. Это я тогда понял, и Вадиму говорю, – Ну, что мне с ним делать?

– Поступай сам, как знаешь. Я его немножко подлечил. У него стенокардия возникла, и это навсегда.

– А мне-то надо снимать! Вторая экспедиция, март уже. В Ленинград надо ехать. И это гигантское хозяйство.

/Кстати, Вадим меня после второй экспедиции в Ленинград спас/

Надо было во что бы то ни стало возобновить съемки, иначе фильма не будет. Я Петренко обхаживаю, обглаживаю, обихаживаю… Лешенька, Лешенька… дорогой, милый…

Он говорит, – У меня уже идеосинкразия на ваши съемки. Вы меня довели до такой степени, что я уже боюсь. Я умру! От того только, что я на киносъемках!

– Но ведь уже весна, мы только проходики какие-нибудь снимем легкие. А у него была прелестная жена. Они жили неподалеку от Царского села и дочка такая смешная. Я к ним приходил в дом, и они меня обедами кормили. Помню, однажды захожу в ванную к ним. И она полная, полная воды. А сверху – пионерский галстук плавает. А девочка стирает.

– Это чтобы не нагибаться я налила полную ванну.

Было начало марта. Снег. Север /Ленинград!/. А я ему обещал проходики, да? И вот мы приезжаем в Царское село, в Екатерининский дворец. Он говорит, – Ну, что будем делать?

– Да вот, нужно в воду немного окунуться.

– Как окунуться?!

У меня же сердце больное! Для меня охлаждение смертельно!

Я говорю, – Ну, вот, стоит волга с врачами, нагретая.

– Да о чем вы говорите?!

Я говорю, – Нужно окунуться в этой дерюге, перевернуться и скорее в «Волгу». Там девочки-гримеры вас спиртом разотрут. Машина через десять минут доедет до вашего дома. Там сразу под душ…

– Вы же говорили «проходики»…

А я ведь какое решение тогда принял? Или – я его вылечу, или он будет с этим комплексом больного мучиться. Это я без доктора уже, сам решил! Но я брал на себя какую-то ответственность! А вдруг помрет? Врачи со шприцами рядом сидят, в теплой «волге». Я ему говорю, – Алексей Васильевич, на вас смотрит вся группа!

А там гримерши, костумерши… Они смотрят на него. Они же знаю, что я один все решаю. Т.е., я беру на себя ответственность за его жизнь. Петренко на них смотрит /уже не во мне дело/, – Ну, хорошо. Я говорю, – Сейчас из Екатерининского дворца принесут бидон с теплой водой. В лужу нальют. Это все наивно было, конечно. Там – такая лужа. И март. И минус температура. Несут бидон, выливают.

Он говорит, – Ну вы что, смеетесь, ребята. Господин режиссер? Вы хотите меня убить?!

Я говорю, – Значит так. Я показываю /а я в таком тулупе белом, у меня есть такая фотография. / Стою с ним рядом и говорю, что один дубль только. Пленки нет. На кодаке снимаем. Пленку дали на одну серию. Оператор, Леня Калашников, поставил условие – снимать только на кодаке. А это по тем временам! Это же 74 год был… Петренко спрашивает, – мотор заведен в «волге»? Она натоплена внутри? Я говорю, – проверьте. Д а и ваш дом – через парк переехать.

– Не погибну за эти пятнадцать минут?

В округ доктора, медсестры со шприцами. Мной договоренные.

Я в своем белом полушубке становлюсь на колени рядом с этой лужой, показываю, как он в этой дерюге должен опускаться.

– Леша, вот вы медленно, медленно, как на рапиде, ложитесь в эту зимнюю лужу.

Это у меня от Брехта еще осталось. Я по-брехтовски хотел с вершины его довести до самоуничтожения.

– И валяетесь. Но только вот от сюда и досюда, потому что у оператора один дубль. П оказать? Могу сам влезть в эту лужу.

А у него была, может быть, и осталась, страсть к импровизациям.

Все собравшиеся пребывают в стрессе –сердце есть сердце, болезнь есть болезнь.

Мотор! И он медленно, как на рапиде, опадает, погружается в эту лужу... Но в другую сторону. А камера наведена, и фокус, и ассистент в другую сторону панараму повёл. А у нас с оператором была договорённость – он говорит «стоп». Иногда я, по своим делам, как режиссёр. И вот здесь — Лёня Калашников говорит «стоп».

И Петренко в этой вот такой толщины дерюге катается в этой грязи. Ужас это видеть... А оператор сказал – «стоп». Не туда трансфокатором поехал. Этот – в другую сторону сместился.

С Петренко – истерика. Девушки ведут его в автобус. Сняли дерюгу. Он грязный весь. Его отмывают, спиртом обтирают. Колют докторицы. А у него комплекс – «он больной. сердце». Эта болезнь обязательно комплексы рождает. Он кричит – Поехали, поехали!

И вот, чтобы вы знали, с кем имеете дело, я подхожу к водителю. /а он без моего пальчика никуда не уедет/ и говорю «стоп».

А этот визжит! «Умоляю, домой, под душ! Быстрее! Погибаю!»

Я повторяю – «стоп». – Как?! – Но мы же не сняли!

А я же его лечу таким образом. Но это подсознательное ведь все.

– Я умираю!                    Он в панике, я понимаю его. Я говорю, – Ребята, где вторая дерюга? – А нет второй. Ну, это кино наше, советское кино! Я говорю, – Леша, ну надо снять уж! Куда же вы полезли направо, когда оператор сказал – налево?

– Да я же умираю! – Но ещё не умерли? Чего же заявляете?

Осветители разводят костер. Думали, сейчас они подсушат дерюгу минут за пятнадцать... Два часа! Он ждал. Сидит, приходит в себя. Спокойнеет. Одевает высушенную дерюгу. Я говорю, – Ну, Лёш, дубль второй. Но не направо, а налево, как оператор сказал.

Он всё делает. И получилось.

Из-за этого кадра, кстати, получился гигантский скандал.

Он на этой съёмке, собственно говоря, и выздоровел. Преодолел потом самое интересное выяснилось, пока эту дерюгу сушили...

У меня два художника было – Шовкат Абдусаламов и Воронков. Но Воронков занимался антуражем, Шовкат придумывал такие ходы. Но русский флаг повесил вверх ногами. Над Екатерининским дворцом. А меня настолько занимала ситуация с исполнителем, что уже не до флагов было. Так в фильме и осталось.

Идею фильма не я родил. Это – Пырьев.

С Пырьевым у нас сложились странные и давние отношения. У меня и у Ларисы. Мы тогда совсем молодые были, кончали ВГИК. Пырьев, который был основоположником Союза кинематографистов, вдруг стал нас привечать. То ли мы для него были какой-то приметной парой. Он нас возлюбил, и он нас с Ларисой стал каждое воскресенье приглашать в Союз на тайные просмотры кинофильмов. Каким он режиссёром был, вы знаете – «Кубанские казаки», псевдоДостоевский. Мы с Л арисой приезжали, он – со своей любовницей. Какие-то помощники. Это маленький кинозал был на четвёртом этаже. Он уже не существует, всё переоформили теперь.

Воскресенье. Утро. Мы в этом кинозале.

– Американские кинофильмы сегодня смотрим.

Пошёл фильм. Ну, барахло... Пять минут прошло. Он у нас спрашивает, – Ну что, говно?

– Вроде бы как говно.

– Прекращаем? – Ну, как скажете.

– Ваня, позвони механику. Д авай, следующий.

И так перелистывали штук пятнадцать этих фильмов. Я тогда снял свой второй фильм «Походжения зубного врача». По сценарию Володина. Фильм, который ему, человеку, который «Кубанских казаков» снял, ну никак понравится не мог.

А я у Ромма уже был. И Лариса у Ромма. Это третье объединение было, а Пырьев – во втором. Он же был перед этим директором Мосфильма. Потом организовал Союз... И вообще, личность была, что говорить, одиозная!

Он вдруг меня приглашает в свой кабинет, который имени его сейчас на Мосфильме.

– Елем. Слушай, я посмотрел твой фильм «Похождения зубного врача» /а там Мягков играл первую свою роль в кино/. Ты знаешь, мне твой фильм понравился.

Я очи опустил, потому что ему никак не должно было понравиться. Это не его искусство. Тем более – полуусловный фильм-притча.

Он говорит, – Я тут начну скоро «Братьев Карамазовых» и хочу его на А лёшу взять.

Я говорю, – Ну что, Иван Александрович, по-моему, годится. Он – светлый персонаж и личность светлая. Да, собственно, Алёшу мы и играли.

– Слушай, я ведь тебя не за этим позвал. Давай, ко мне прислушайся. Анатолий Эфрос завалился с одним проектом.

– С каким? –/ Это же Эфрос!/

– Мне его порекомендовали. Я его позвал снять пьесу Алексея Толстого «Заговор императрицы». Ты читал? Эфрос завалился, ничего у него не вышло. Ты эту пьесу читал? Он такой был, под себя немножко смотрящий. Я говорю, – Нет, Иван Александрович.

П риносит пьесу. Ты прочти и завтра ко мне. Она коротенькая. Про Распутина, про царя, про маму.-царицу.

Это Алексей Толстой и Щелоков. Оба хитромудрые такие ребята были.

На следующий день прихожу к нему.

– Ну что, прочел?

– Прочел. Но, Иван Александрович, это же написано в упор.

– Ну и что?

– Я снимать это не буду. Это – дешевка.

– Ну а персонаж-то! Персонаж какой!

А он ведь сам – Распутин. Вижу, что он сам – Распутин.

Он продолжает, – Знаешь, давай спешить не будем. У тебя есть возможность достать в библиотеке шесть томов «Заседаний комиссии по расследованию государственных преступлений Временного правительства

– Да, есть. Я к папе обратился, он мне достал в своей библиотеке ЦК. На это ушла неделя. Я к нему прихожу. Он говорит, –

– Я в курсе, что ты погиб. Это после «Похождений зубного врача». Тебе не будет хода. А это уже начиналось Брежневское время. Оттепель кончилась, и уже идеологическую комиссию организовали.

Короче, он мне объясняет тихо, тихо, – Я в курсе, что ты – погиб. Через год будет юбилейный 67 по революции год, и ты должен сделать нечто юбилейное.

Я ему говорю, – Иван Александрович. Я юбилейную делать не буду.

– Я вот на тебя смотрю, и вижу, что ты не будешь. Но, хорошо, тебе Толстой не нравится. Но персонаж-то какой!

– Я прочёл шесть томов. Персонаж грандиозный. Я его недопонял, но он мне нравится.

– Ну и сделай! С кем ты будешь над сценарием работать?

– Я подумаю...

Он вдруг говорит, – Только не с Олегом Осетинским.

Почему-то!

Сценариста сам ищи, только давайте быстро, ребята.

А я вижу, что передо мной сидит Распутин и говорит про Распутина.

– Какой мужик! Ты что, не понимаешь, что за этим стоит?!

Я говорю, – Да кто ж нам даст делать-то?

– Это я беру на себя.

Короче, я сговариваюсь с Семёном Лунгиным и Нусиновым и мы втроём уезжаем в Подмосковье писать сценарий.

Сценарий тогда назывался «Антихрист». /Три же запуска было. Восемь лет продолжалось./ Схема сценария была такая. Существовал как бы натуральный Распутин, а параллельно шла линия, коротенькая, но простроченная через весь сценарий, – псевдо-Распутин. Тот – нормального роста, и всё, что с ним происходило, и как его убили. А второй это два сорок, примерно, ростом, мифический Распутин. Совсем другой исполнитель должен был быть. Это как бы народный миф о нём. Мы там чего только не напридумывали. Этот сценарий я сдал в архив. Вообщем, это русские народные сказки про сверхчеловека при дворе. Будто бы у царицы в спальне стоял горшок, через который он лазил в Германию с кайзером переговаривался. Ходили же мифы, что он – немецкий шпион. И т.д.

Мы поехали под Ленинград, жили в Репино. Натуру уже выбирали. И казалось, что всё в порядке. Ещё я не понял, что атмосфера в государстве переменилась. Я привожу сценарий в Москву, весь на влёте. Приношу Пырьеву, раскадрованный... Крупный план, средний, панорама, со всеми байками. «Антихрист» называется.

Финал – Распутина убили. Зима. Петроград. Два извозчика сидят на дровнях. Я тогда выяснил, были шерстяные синие попоны. И один другому говорит, – Ну вот, единственный мужик до царя дошёл, и того убили!

– Не фига подобного, не убили. – Как не убили?

И тот начинает рассказывать, что на самом деле произошло.

Мифом кончался фильм.

Да вот его же в Неву бросили на выезде из Петрограда.

И идёт сцена – миф, который рассказывает извозчик извозчику.

Мост через Малую Неву, а это довольно широкая река. На выезде, в сторону Финляндии. Прорубь. – Его нашли, он жив!

На мосту стоит царский поезд, автомобили, люди, охрана. На берегах полно женщин. Мы привезли из Ленинграда, из Репино. Заледенелая река. Выпиливают лёд. Кран стоит, лебёдка. И в кубе льда с открытыми глазами. А была же легенда, и я читал в архиве, что он сорок минут ещё дышал подо льдом. Бывает ведь воздушная пауза.

Короче, в этом кубе льда он с открытыми глазами. На обоих берегах полно женщин. Все бросаются, разрывают на себе платья и грудью отогревают его. Лёд оплавляется. А он с открытыми глазами на них смотрит. Это финал фильма, по сценарию.

Пырьев прочёл. Говорит, – Элем, ну ты что это серьёзно?

Я говорю, – Не-ет... Иван Александрович, это я для отмазки.

– Не понял. – Да это чтобы заморочить Госкино голову.

Ну, погоди, погоди, а как по-настоящему?

– Только вам, – говорю, – расскажу. Та же прорубь, царский поезд, дамы…

– А что дальше-то будет?

– Из этой проруби /леплю с потолка!/ высовывается гигантский фаллос, и Р аспутин по нему, как по шесту выбирается из этой зимней реки. И дамы бросаются, дальше все то же.

– Э-э… Елем, ты это серьезно?!

Я говорю, – Да! Я так сниму!

– Нет, ты серьезно? Я говорю, – Ну, конечно, серьезно. /а я с потолка леплю/. – Ну, ладно, ты иди. Поехал в Госкино и фильм закрыл. Он, который все это затеял. «Он какой-то не в своем уме!» и взял и закрыл. Он недопонял, конечно, юмора. Я и не собирался ничего снимать. Я ему слепил, как я слепил Арнштаму когда Пырьев уже умер. Мы с Мережко за одиннадцать дней написали сценарий по незаконченному рассказу Васи Шукшина «По утру они проснулись». Я там придумал, .. Действие происходит в вытрезвителе

– Вы что, с ума сошли, что вы написали?! Я говорю, – Ну что, нам так весело было. Сидели на даче какой-то брошенной, сидели и писали

Вы что ребята, надо писать как следует, а потом снимайте, как что хотите. И Сизов, к которому я хорошо относился, мне говорил, – Элем, ты что хочешь, чтобы и меня здесь не было, и тебя, и вообще Мосфильма не было. Что вы написали?!

Действие происходит в вытрезвителе. А я провел в вытрезвителе несколько ночей, я снимал «Фитиль» там. Короче, в этом сценарии был вытрезвитель, который на всю Россию распространялся. А там же всю ночь – концерт! Стихи читают, песни поют, все друг у друга просят закурить, да и все голые. Там Высоцкий должен был сниматься. Шукшина мы немножечко переписали. А Арнштам, после Пырьева он руководил вторым объединением, немец, добрый очень, любитель и великий знаток музыки. А там такой красивый должен был быть финал. Я его ещё во ВГИКе придумал, такое киностихотворение про снег. Про первый снег, который потом собирают, грузят, в Москву-реку бросают. Сквозят на кладбище снега, Вороны там клюют. И поют великую по-моему, песню, которая стала гимном алкоголиков…

И вот они выходят утром из этого вытрезвителя. Кого-то ждет собака, кого-то жена, кого-то дети ждут, кого-то никто не ждет. А им нужно срочно выпить, срочно! И они ищут – где? А тогда с одиннадцати продавали. И находят очередь и становятся. Первый снег идет… Они как-бы становятся седыми, стоят в этой длинной очереди.

Я говорю, – Лев Оскарович, /леплю опять с потолка, в том же кабинете/ финал подлинный вот какой. Они стоят, стоят, очередь идет. Они приближаются постепенно. И вдруг они поднимают глаза. И что они видят? «Ленин» Мавзолей! Не в ту очередь встали!

– Вы это серьезно.

– Да. Хороший же финал. Не туда встали.

Так он поехал на следующий день и закрыл в Госкино этот фильм. Добрый человек!